Перевод А. Корсуна
Дома у стен дворца, близ городского вала.
Укрыты в ваших тайниках
Богатства в крепких сундуках,
Что жадно, по грошам, провинция собрала.
Личины львиные над ручкою дверной
Глядят, оскалены и дики.
Решеток вздыбленные пики
На окнах сумрачных, как копьеносцев строй.
Дат золоченых вязь искрится и сверкает,
И, медленно вступая в дом,
Хозяин кованым ключом
Всегда торжественно запоры отмыкает.
А в праздники, когда среди сограждан он
Шагает важно и кичливо,
То сам напоминает живо
Тяжеловесный ваш и вычурный фронтон
Вы жирное житье в себе замуровали
С его добротностью скупой,
И спесью жадной и тупой,
И затхлой плесенью затверженной морали,
И все-таки, дома в плаще туманном лет,
Хранит ваш облик величавый
Остатки отшумевшей славы
И древних доблестей едва заметный след.
Панель дубовую украсили узоры,
И лестниц взлет надменно строг,
И жутко, перейдя порог,
Вступать в безмолвные, глухие коридоры
Там гости за столом пируют без забот.
Пылают вечером камины,
Семью сбирая в круг единый,
И плодовитостью гордится каждый род.
Дома, ваш мир умрет! И все же будьте с нами.
Когда великий вспыхнет гнев,
И люди, факелы воздев,
Раздуют рыжее клокочущее пламя.
Но пусть навек уснут богатства в сундуках,
И жизнь будить их не посмеет,
И жар горячки не согреет, —
Пусть непробудно спят, как мертвые в гробах.
Дремота тяжкая провинцию сковала,
И все черней забвенья тьма
Над вами, старые дома
На главной улице, у городского вала.
Перевод Г. Шенгели
В столовой, где сквозь дым ряды окороков,
Колбасы бурые, и медные селедки,
И гроздья рябчиков, и гроздья индюков,
И жирных каплунов чудовищные четки,
Алея, с черного свисают потолка,
А на столе, дымясь, лежат жаркого горы
И кровь и сок текут из каждого куска,—
Сгрудились, чавкая и грохоча, обжоры.
Дюссар, и Бракенбург, и Тенирс, и Крассбек,
И сам пьянчуга Стен сошлись крикливым клиром,
Жилеты расстегнув, сияя глянцем век;
Рты хохотом полны, полны желудки жиром.
Подруги их, кругля свою тугую грудь
Под снежной белизной холщового корсажа,
Вина им тонкого спешат в стакан плеснуть, —
И золотых лучей в вине змеится пряжа,
На животы кастрюль огня кидая вязь.
Царицы-женщины на всех пирах блистали,
Где их любовники, ругнуться не боясь,
Как сброд на сходбищах в былые дни, гуляли.
С висками потными, с тяжелым языком,
Икотой жирною сопровождая песни,
Мужчины ссорились и тяжким кулаком
Старались недруга ударить полновесней.
А женщины, цветя румянцем на щеках,
Напевы звонкие с глотками чередуя,
Плясали бешено, — стекло тряслось в пазах, —
Телами грузными сшибались, поцелуя
Дарили влажный жар, как предвещанье ласк,
И падали в поту, полны изнеможенья.
Из оловянных блюд, что издавали лязг,
Когда их ставили, клубились испаренья;
Подливка жирная дымилась, и в соку
Кусками плавало чуть розовое сало,
Будя в наевшихся голодную тоску.
На кухне второпях струя воды смывала
Остатки пиршества с опустошенных блюд.
Соль искрится. Блестят тарелки расписные.
Набиты поставцы и кладовые. Ждут, —
Касаясь котелков, где булькают жаркие, —
Цедилки, дуршлаги, шпигалки, ендовы,
Кувшины, ситечки, баклаги, сковородки.
Два глиняных божка, две пьяных головы,
Показывая пуп, к стаканам клонят глотки, —
И всюду, на любом рельефе, здесь и там,—
На петлях и крюках, на бронзовой оковке
Комодов, на пестах, на кубках, по стенам,
Сквозь дыры мелкие на черпаке шумовки,—
Везде — смягчением и суетой луча
Мерцают искорки, дробятся капли света,
Которым зев печи, — где, жарясь и скворча,
Тройная цепь цыплят на алый вертел вздета, —
Обрызгивает пир, веселый и хмельной,
Кермессы царственной тяжелое убранство.
Днем, ночью, от зари и до зари другой,
Они, те мастера, живут во власти пьянства.
И шутка жирная вполне уместна там,
И пенится она, тяжка и непристойна,
Корсаж распахнутый подставив всем глазам,
Тряся от хохота шарами груди дойной.
Вот Тенирс, как колпак, корзину нацепил,
Колотит Бракенбург по крышке оловянной-
Другие по котлам стучат что стало сил,
А прочие кричат и пляшут неустанно
Меж тех, кто спит уже с ногами на скамье.
Кто старше — до еды всех молодых жаднее,
Всех крепче головой и яростней в питье.
Одни остатки пьют, вытягивая шеи,
Носы их лоснятся, блуждая в недрах блюд;
Другие с хохотом в рожки и дудки дуют,
Когда порой смычки и струны устают, —
И звуки хриплые по комнате бушуют.
Блюют в углах. Уже гурьба грудных детей
Ревет, прося еды, исходит криком жадным,
И матери, блестя росою меж грудей,
Их кормят, бережно прижав к соскам громадным.
По горло сыты все — от малых до больших;
Пес обжирается направо, кот — налево…
Неистовство страстей, бесстыдных и нагих,
Разгул безумный тел, пир живота и зева!
И здесь же мастера, пьянчуги, едоки,
Насквозь правдивые и чуждые жеманства,
Крепили весело фламандские станки,
Творя Прекрасное от пьянства и до пьянства.
Перевод Г. Шенгели
У скотобоен и казарм
Встает он, грозовой и красный,
Как молнией сверкая саблей ясной.
Лик медный, золотые — шлем, султан;
Всегда перед собой он видит битву, пьян
Непреходящей, дивной славы бредом.
Безумный взлет, исполненный огня,
Стремит вперед его коня —
К победам.
Как пламя пролетает он,
Охватывая небосклон;
Его боится мир и прославляет.
Он за собой влечет, сливая их в мечте,
Народ свой, бога, воинов безумных;
И даже сонмы звезд бесшумных
Плывут ему вослед; и те,
Кто на него встает с грозой проклятий,
Глядят, застыв, на пламенные рати,
Чей вихрь зрачки их напоил.
Он весь — расчет и весь — взрыв буйных сил;
И двери гордости его несокрушимой
Железной волею хранимы.
Он верит лишь в себя, все остальное — прах!
Плач, стоны, пиршества из пламени и крови,
Что непрерывно тянутся в веках.
Он — словно гордой смерти изваянье,
Что жизнь горящую, из золота и гроз,
Вдруг завершает, как завоеванье.
Он ни о чем, что сделал, не скорбит;
Лишь годы мчатся слишком скоро,
И на земле огромной нет простора.
Он — божество и бич;
И ветер, вкруг чела его легко летящий,
Касался лба богов с их молнией гремящей.
Он знает: он — гроза, и свой он знает жребий:
Упасть внезапно, рухнуть как скала,
Когда его звезда, безумна и светла,
Кристалл багряный, раздробится в небе.
У скотобоен и казарм
Встает он, грозовой и красный,
Как молнией сверкая саблей ясной.
Перевод Н. Рыковой
Он глыбой бронзовой стоит в молчанье гордом.
Упрямы челюсти и выпячен живот,
Кулак такой, что с ног противника собьет,
А страх и ненависть на лбу застыли твердом.
На площади — дворцы холодные; она,
Как воля жесткая его, прямоугольна.
Высматривает он угрюмо, недовольно,
Не брезжит ли зарей грядущая весна?
Понадобился он для рокового дела,
Случайный ставленник каких-то темных сил,
И в сумрачном вчера успешно задушил
То завтра, что уже сверкало и звенело.
Был гнев его для всех единственный закон
В те дни; ему тогда бряцали на кимвалах,
И успокаивал трусливых и усталых
Порядок мертвенный, который строил он.
Как мастер, опытный в искусстве подавленья,
Он тигром нападал и крался, как шакал,
А если он высот порою достигал, —
То были мрачные высоты преступленья.
Сумев закон, престол, мошну свою спасти,
Он заговоры стал придумывать, чтоб ложной
Опасностью пугать, чтоб ныне было можно
У вольной жизни лечь преградой на пути.
И вот на площади, над серой мостовою
Он, властный, и крутой, и злобствующий, встал,
И защищать готов протянутой рукою
На денежный сундук похожий пьедестал.
Перевод Ю.Александрова
Растет мой древний страх в равнине ледяной,
Где Пастырь Ноябрей трубит, безмерно старый.
Стоит он, как беда над робкою отарой,
Трубит он, клича смерть из глубины земной.
Над совестью моей, надо грустною страной
Трагический рожок напрягся в муке ярой.
Кричит он вдалеке, грозит он смутной карой
Над кровью ивняка, над стылою волной.
И овцы черные с клеймом багрово-красным
Вернулись под бичом тем вечером ненастным
В загон моей души, как скопище грехов.
Мой неуемный страх растет во мгле морозной,
Где в мертвой тишине трубит о буре грозной
Старейший изо всех жестоких пастухов.
Перевод В. Брюсова
Лобзанья мертвые годов минувших
Оставили печать на дорогих чертах;
Поблекло много роз и на твоих щеках
Под строгим ветром лет мелькнувших;
Твои уста и ясные глаза
Не блещут больше молнией летучей,
И над твоим челом не виснет тучей
Твоя густая черная коса;
И руки милые, с задумчивым мерцаньем
На пальцах, никогда уже не льнут ко мне,
Чтоб целовать, мой лоб в минутном сне,
Как утро мхи целует с трепетаньем;
И тело юное, то тело, что мечтой
Я украшал с волнением когда-то,
Уже не дышит свежестью и мятой,
И плечи не сравню я с ивой молодой.
Все гибнет и — увы! — все блекнет миг за мигом,
И даже голос твой как будто изменен.
Как зрелый мак, твой стройный стан склонен,
И юность поддалась невидимым веригам!
И все ж моя душа, верна, твердит тебе:
Что мне до бега лет, назначенных судьбе!
Я знаю, что никто во всей вселенной
Не изменит восторженной мечты,
И для любви, глубокой, неизменной,
Не значат ничего прикрасы красоты!
Перевод М. Донского
Блистательный тиран, чьей власти нет границ,
В чертоге, где, даря двусмысленный совет,
На пурпурную тень ложится солнца свет,
Как золото корон на пурпур багряниц,
Пирует, слушая восторженные клики,
И видит, как толпа ликует в исступленье
Лишь при одном его безмолвном появленье.
Им царства сметены, им свергнуты владыки,
Он когти обрубил народу, и когда
Пред ним, единственным, поверглись все во прах,
В пресыщенной душе он ощущает страх:
Увы, он одинок, отныне — навсегда.
Невольно он в раба преображает друга,
Любовь сжигает он своею жаркой славой,
Как бешеный вулкан, неукротимой лавой
Испепеляющий живую зелень луга.
Достигнутая им безлюдна высота,
И тщетно хочет он найти там божество.
Молчит усталое желание его,
И гордость алчная давно уже сыта.
Он отрицает сам себя. Злорадно плавит
Он слиток золотой своей огромной власти
На сумрачном огне жестокой, жгучей страсти
К ниспровержению того, что люди славят.
Однако ото всех он ужас прячет свой;
Он нем, как цитадель, где ночи напролет
Лишь эху собственных шагов внимает тот,
Чей плещется штандарт на башне угловой.
Священен он для всех. И кажется порою
Что лучезарная божественная сила
Его наполнила собой и окружила
Непостижимостью, как дерево — корою.
Но знает лишь небес всевидящая твердь,
Что часто по лесам блуждает он один,
По топким берегам обманчивых трясин,
Где плесень царствует и где таится смерть.
В болотах, где живут гонимые растенья,
В зловонных логовах, в местах, где боязливо
Цветут чертополох, терновник и крапива,
Он жизнь опальную ласкает в упоенье.
Он полон нежности и состраданья к ним,
Колючим, замкнутым, озлобленным цветам;
Они принадлежат ему, и только там
Он познает любовь и верит, что любим.
С пылающей душой спешит он к ним склониться,
К их сумеречным снам, к печали их вечерней;
Он обнимает их, не убоясь их терний,
И жжет его шипов живая власяница.
И только потому за праздничным столом
В сверкающем дворце, где пурпурная тень
И золото лучей скрестились в этот день,
Сидит он с поднятым, сияющим челом,
Что отдает себя он поцелуям алым,
Что тайно ото всех, в него вперивших взгляды,
Он может мучиться, любить, просить пощады,
Подставив грудь свою вонзающимся жалам.
Как мощных вязов грубые стволы,
Что деды берегли на площади соборной,
Стоит он между нас, надменный и упорный,
В себе связав безвестных сил узлы.
Ребенком вырос он на темных тротуарах
Предместья темного, изъеденного злом,
Где каждый, затаив проклятья, был рабом
И жил, как под замком, в тюрьме укладов старых,
В тяжелом воздухе мертвящего труда,
Меж лбов нахмуренных и спин, согбенных долей,
Где каждый день за стол садилась и нужда…
Все это — с коих пор! и это все — доколе!
И вдруг — его прыжок в шумящий мир борьбы,
Когда народ, сломав преграды вековые
И кулаки подняв на темный лик судьбы,
Брал приступом фасады золотые,
И, с гневом смешанный, шел дождь камней,
Гася по окнам отблески огней
И словно золотом усыпав мостовые!
И речь его, похожая на кровь,
На связку стрел, разрозненных нещадно,
И гнев его, и ярость, и любовь,
То вместе слитые, то вьющиеся жадно
Вокруг его идей!
И мысль его, неистово живая,
Вся огневая,
Вся слитая из воли и страстей!
И жест его, подобный вихрю бури,
В сердца бросающий мечты,
Как сев кровавый с высоты,
Как благодатный дождь с лазури!
И стал он королем торжественных безумий,
Всходил и всходит он все выше, все вперед,
И мощь его растет среди восторгов, в шуме,
И сам забыл он, где ее исход!
Весь мир как будто ждал, что встанет он; согласно
Трепещут все сердца с его улыбкой властной;
Он — ужас, гибель, злоба, смерть и кровь;
Он — мир, порядок, сила и любовь!
В нем тайна воли одинокой,
Кующей молоты великих дел, —
И, полон гордости, что знают дети рока,
Он кровью вечности ее запечатлел.
И вот он у столба распутья мирового,
Где старые пути иным рассечены,
Которым ринутся искатели иного
К блистательной заре неведомой весны!
Он тем уже велик, что отдается страсти,
Не думая, всей девственной душой,
Что сам не знает он своей последней власти
И молний, вверенных ему судьбой!
Да, он — загадка весь, с не найденным решеньем,
И с головы до ног он погружен в народ,
Что, целен и упрям, живет его движеньем
И с ним умрет.
И пусть, свершив свой путь, пройдя подобно грому,
Исчезнет он с земли в день празднеств иль стыда,
И пусть шумит за ним иль слава, иль вражда,
Пусть новый час принадлежит другому!
Не до конца его друзья пошли
На пламенный призыв пророческого слова.
И если он исчез, то чтоб вернуться снова!
Его душа была в грядущем, там, вдали,
В просторах моря золотого.
Отлив, пришедший в свой черед,
Ее на дне не погребет!
Его былая мощь сверкает в океане,
Как искр бессчетность на волнах,
И в плоть и кровь вошел огонь его мечтаний,
И истины его — теперь во всех сердцах!
Перевод В. Шора
Вдоль по дорогам, меж дюн и болот,
Рыщет и свищет
Тот, кто дурные советы дает.
Ездит в двуколке зеленого цвета,
Ездит по хляби, где тонет сапог,
И сумасшедшая ждет его где-то
На перекрестках размокших дорог.
Делая дело свое втихомолку,
Он оставляет ей лошадь, двуколку…
Лошадь пасется, а ливень молотит
Ржавую воду в соседнем болоте…
Тучи висят, как сырые лохмотья.
В каждой деревне, как вечер придет,
Ждут, что появится бог весть откуда
Тот, кто дурные советы дает.
С гнусной ухмылкой, со взглядом косящим
Ходит, он, бродит по фермам пропащим,
Где поселилась лихая беда,
Где безысходна нужда.
Стукнет в ворота неведомый кто-то…
Кто это — друг или враг?
Он тут как тут, когда бледный хозяин
Смотрит в тоске, нищетою измаян,
На помертвелый очаг.
Стерто лицо, и одежда — дрянцо…
Он достает из кармана
Баночки, банки, флаконы и склянки
С ядами, зельями, с пакостью разной.
Гаденький, сморщенный и безобразный,
Вроде крестьянин, а все ж — не поймешь:
Скользкой повадкой он очень похож
На шарлатана.
Тихо гнусавит свои заклинанья,
Словно читает святое писанье.
Шепотом сладким, назойливо страстным,
Он подстрекает к поступкам опасным.
Тех, чья земля — лишь коряги да кочки,
Он соблазняет поодиночке;
Хочет втереться в доверье, проныра,
К людям, которым, когда им не спится,
Мнится, что пялит пустые глазницы
Смерть из просторов зловещего мира.
Если заложен твой дом или продан,
Крысами и нищетою изглодан,
Лампа погасла и выхода нет, —
Он подает тебе мудрый совет:
Дескать, не худо бы броситься с ходу
В омут, в стоячую, липкую воду;
Выбрав местечко, где топь глубока,
Плюхнуться на своего двойника!
А стариков, чья бессильная плоть
Вяло висит на скелете,
Словно лоскут, что терзают и рвут
Ветры в течение десятилетий,
Не устает он шпынять и колоть:
Тех — сыновьями, а тех — дочерьми,
Что оставляют отца за дверьми,
Как ты их в детстве ни холь, ни корми…
Девушек он уговаривать мастер
К пропасти сделать последний шажок.
В сердце девчонки, чей взгляд — как ожог,
Он распаляет порочные страсти.
Ум ее бедный он держит в плену,
Яд обещаний вливая ей в ухо.
Хочет он, подлый, чтоб самка и шлюха
В ней задушили и мать и жену,
Чтобы была она только товаром,
Мертвая — словно на старом погосте
Камни да кости.
Он присоветовал ростовщикам
Соки сосать из несчастного края,
Все разъедая, как опухоль злая,
Все прибирая к рукам.
Он им советы дает по дешевке,
Учит их гнусной паучьей сноровке
Стискивать жертву, попавшую в сеть;
Им, превращающим в золото хлам,
Льстит он, твердя, что самим королям
Власти подобной вовек не иметь.
Он хоть кого доведет до греха.
Часто случается под воскресенье —
Пламя охватит селенье:
Красного кто-то пустил петуха!
Сжечь все дотла! Когда колокола
Спят и, бесстрастна, нема и глуха,
Смотрит лишь ночь на людские дела,
Он выбирает гумно иль сарай:
Здесь поджигай!
Ставит он метки, проворный и юркий,
На штукатурке.
Всех окропляет и ядом и желчью,
В души вселяет он ненависть волчью.
Мерзко хихикая: «Всем насолю!»
Он отвращение к жизни внушает
И на свиданье прийти приглашает
К старой осине: «Припас я петлю…
Дерном я холмик потом устелю…»
Так он блуждает по жалким и голым
Призрачным селам;
По деревням, где встречают дрожа
Дни платежа;
Проклятый всеми и всеми хулимый,
Но неизбывный и неистребимый —
С клячей, с двуколкой, с безумною нищей,
Что его ждет там, где по голенище
В хляби сапог утопает, где хлесткий
Ветер беснуется на перекрестке.
Перевод Н. Рыковой
Толпою яростной проходят сквозь века
Работники земли. Дорога нелегка,
Но впереди зато великие свершенья.
Могучи их тела, рассчитаны движенья:
Задержка, твердый шаг, усилие, разбег…
Какими знаками, о гордый человек,
Изобразить твое победное горенье?
О, как я вижу вас, плечистых молодцов,
Над спинами коней, тяжелый воз влачащих,
Вас, бородатые хозяева лесов,
Чьи топоры с утра поют в душистых чащах,
Тебя, старик седой, — когда в полях весна,
Разбрасываешь ты на пашне семена
Так, чтоб они сперва летели вверх и в этом
Полете солнечном хоть миг дышали светом.
Я вижу моряков — они готовы в путь
Под разметавшими созвездья небесами,
А ветер западный хлопочет с парусами,
И мачта чуть дрожит, и жадно дышит грудь.
Я вижу грузчиков — они, натужив спины,
Проносят тяжести с судов и на суда,
Которым плыть и плыть, которым навсегда
Покорны водные просторы и пучины.
И вас, искатели завороженных руд
В безмолвье белых стран, где снежные равнины
И мертвых берегов сияющие льдины
В морозные тиски бесстрашного берут;
И вас, в развилинах глубокого колодца
Шахтеры с лампочкой, — она ваш верный глаз, —
Ползущие туда, где угля черный пласт
Усилью вашему угрюмо поддается.
И вас, литейщики и кузнецы в цехах,
Где так чудовищны негаснущие горны;
Багровы отсветы на лицах и в зрачках,
Движенья плеч и спин разумны и упорны.
Века кипит ваш труд; для будущих побед
Овладевает он зловещим этим миром,
Где тесно в городах лохмотьям и порфирам.
Я с вами навсегда. Примите мой привет!
И мышц, и разума, и воли напряженье,
Труд, бесконечный труд — в долинах, в сердце гор,
Среди морей седых. И весь земной простор
Согласно обоймут единой цепи звенья.
Дерзанье пламенно, и пыл неутомим
Могучих этих рук, что по земному кругу
Во весь охват его протянуты друг другу,
Чтоб сделать целый мир воистину своим,
Печатью наших воль и наших сил отметить
И вновь создать моря, равнины, горы эти,
Как мы отныне захотим.
Перевод Г. Шенгели
Массивы черные, затопленные мглой!
Нефть красным золотом пылает в нишах черных,
И торсы голые и рук унылый строй
Клубятся между смол, свинцов и лав проворных,
Чьи токи рдяные жгут землю до кости.
Тут силы светлые совращены с пути;
Добро и зло слиты насильем столь ужасным,
Что жизнь вся напряглась рыданием безгласным;
И утро, полдень, ночь неразличимы тут;
И солнца тяжкого разъеденная рана,
Гноясь и пачкая, кровоточит в сосуд,
Наполненный огнем и чернотой тумана.
О, место пагубы! И все, чему здесь тлеть,
В порядок правильный облечено, как в сеть.
Злодейство взвешено, алгебраично, чинно;
Закон создал его; софистикой старинной
Оно возбранено — и возникает вновь.
Вся обагрившая когда-то плахи кровь
Теперь в чернильницах у судей засыхает!
И правосудия сверкающий наряд
Чернила эти тлят и прожигают;
Здесь право жертвы продано; как яд,
Сам воздух здешний совесть разъедает.
Здесь тексты как ножи;
Здесь тексты сжаты,
Как зубы; тексты лжи;
Презренья тексты и отплаты;
Здесь смерть сокрытая живое костенит;
Все неиссохшее заключено в гранит
И называется проступком, преступленьем
Или злодейством. Дьявольским уменьем
Толковников отравлен каждый миг,
Влачащийся по буквам старых книг;
Слова здесь властвуют, слова здесь убивают!
И в трепете надежд, в дрожанье тайной боли
Мы ждем подвижника, кто смелою рукой
В грядущие огни метнет крутой стрелой
Златые пламена своей железной воли —
И башню зла, что небо бороздит,
Крылом восстанья осенит
Безумный миг борьбы! — Затем — освобожденье!
С растущей силою взмывает напряженье,
Зловещим маяком на высотах горит,
Точнее звезд искателю чертит
Путь, что из тьмы ведет в страну сияний дневных!
О, ураган идей, о, гром свершений гневных,
Тюрьма, чулан, алтарь, престол и эшафот,
Добро, зло, правда, ложь, и кровь, и пот, —
Лицом к лицу стоят все Силы,
За медной, за глухой стеной.
И вдруг вдали растущий вой:
Восстание толпы, мятеж ширококрылый,
Союзник вечный вечных сил,
Берущий штурмом жизнь за черным рвом могил.
Потом
С каким чутьем,
С каким согласьем равновесным,
С широкой смелостью и гением чудесным
Исследовать придется нам
Связующие жизнь законы —
Мосты, ведущие к иным мирам,
Под золотые небосклоны, —
Чтобы народ, кого мечты ведут,
Единый на путях гармонии и мира,
Увидел сквозь себя, как бурю света льют
Согласья светлые бескрайнего эфира.
И циркуль победит церковные кресты.
Силен и ясен, полон правоты,
В кольце гигантском мощностей привычных
Направит человек бег жизней необычных;
И лучшие, смиряясь и любя,
Покорствуя, поднимут на себя
Ярмо труда и стиснут ствол кормила,
И землю осенит,
Благословит
Их мудрость сильная и мудрая их сила.
В единстве общем человечий рой
Сплотится возле них, как в тверди голубой
Светил сбираются златые эскадрильи
У кораблей господствующих звезд;
Пред явным благом все преклонятся. В бессилье
Поникнет зло, и прочен будет мост,
Ведущий к счастию и убранный цветами;
Меж человеком и вещами
Протянутся, препятствия дробя,
Живые узы. В их сплетеньях
Окрепнет правда. Мир, меняясь в превращеньях,
В богах изверившись, уверует в себя!
Перевод Г. Шенгели
В пурпурной мгле лесов и багреце болот
Огромный вечер там, в пустых полях, сгнивает,
Руками цепких туч шар солнца зажимает,
Выдавливая кровь в зеленый небосвод.
О, время пышное, когда октябрь ленивый
Уходит не спеша в убранстве золотом,
Меж гроздьев рдеющих и яблок, ветерком
И светом нежимых среди усталой нивы, —
Уже в последний раз перед зимой. Полет
Тяжелых воронов? Он будет. Но покуда
Листвы червонное пусть пламенеет чудо.
Брусники светлый жар сухую землю жжет.
Лес руки вытянул с их смуглыми листами,
С их звучной бронзою туда, в ток синевы,
Смешалась свежесть вод с дыханием айвы,
И остро пахнет мхом, травою и цветами.
И тихий, светлый пруд, как в зеркале, таит
Под кружевом берез, под черным дубом старым
Луну, которая встает огромным шаром
И, как созревший плод, меж тонких туч висит.
Вот как бы умереть — о сладкое мечтанье! —
В прибое царственном цветов и голосов;
Для глаза — золото и пурпур вечеров,
Для мозга — зрелых сил и жизни нарастанье.
Как слишком пышный цвет, о тело, умереть!
Отяжелев, как он, уйти из жизни бедной!
Была бы смерть тогда мечтою всепобедной,
И нашей гордости не суждено б терпеть.
О, тело! Умереть, как осень, умереть!
Перевод Э. Линецкой
У нас, в саду любви, не увядает лето:
По гравию идет павлин, в парчу одетый:
Ковер из лепестков пушистый —
Жемчужины, смарагды, аметисты —
Разнообразит сон зеленых трав;
К синеющим прудам цветы купав,
Как поцелуи белые, прильнули;
Кусты смородины стоят на карауле;
Щекочет сердце флокса яркий жук;
Как яшмовый, искрится луг,
И пчелы — пузырьки мохнатые — роятся,
Жужжа над лозами, где гроздья серебрятся.
Похож горячий воздух на муар;
В полдневный раскаленный жар
Мерцает в нем как будто вихрь жемчужный, —
А медленным дорогам нужно
Брести тем временем вперед,
На небеса, где их, пылая, солнце ждет.
Но не у лета взял наш скромный сад
Свой незапятнанный, сверкающий наряд:
То нашей радости немеркнущее пламя
Его одело яркими огнями.
Перевод В. Давиденковой
С утра привычными дорогами-путями,
Через сады, леса, поля,
Иду беспечен, весел я,
Овеян ветрами, одет в рассвета пламя.
Иду бог весть куда. Иду — и жизни рад.
Как в праздник, грудь полна отрады…
Что мне законы и преграды,
Когда под каблуком булыжники звенят?
Иду — и горд: люблю и воздух я и землю!
Безумный, безграничный, я
Всю необъятность бытия,
Весь первобытный хмель всем существом приемлю.
Как были в древности шаги богов легки?
Я жадно зарываюсь в травы
И там, где гуще тень дубравы,
Цветов горящие целую лепестки.
Меня манит река рукой своей студеной.
Даю я телу отдохнуть,
Потом опять пускаюсь в путь
Тропинками лесов, жуя листок зеленый.
Все то, чем в жизни я до этих пор дышал,
Все не живым, а мертвым было.
Нам книги вырыли могилы,
И не один мудрец был увлечен в провал.
Не может быть, чтоб все вчера существовало
И чтобы в ярком свете дня
Уж кто-то видел до меня
Багряный блеск плодов и роз румянец алый!
Сквозь океан ветвей как будто в первый раз
Прорвался ветер, багровея…
Я, смертный, времени сильнее:
Все ново вкруг меня, все юно в этот час.
Люблю свои глаза, кровь, мышцы, руки, тело
И гриву светлую свою,
И жадной грудью воздух пью,
И становлюсь сильней, впивая космос целый.
Вперед! Поляна, лес, крутой оврага склон…
И я, смеясь, крича и плача,
Себя в восторге щедром трачу,
Иду и сам собой, безумец, опьянен.
Перевод В. Брюсова
Есть в мире скорбные сердца,
Что плачут, плачут без конца;
Как мрамор плит в лучах луны,
Они бледны.
Есть в мире много скорбных спин,
Согбенных под ярмом годин,
Как кровли нищенских домов
У берегов.
Есть в мире много скорбных рук,
Иссохших от вседневных мук,
Как листья желтые у ног
В пыли дорог.
Есть в мире много скорбных глаз,
Глядящих с робостью на нас,
Как овцы в час грозы ночной
Глядят с тоской.
Да, много скорбных есть людей,
Усталых в кротости своей,
Что, сгорблены, бегут вдали
По всем путям большой земли.
Перевод Ю. Стефанова
I
Искусство Фландрии, тебя
Влекло к распутницам румяным,
Упругой грудью, полным станом
Ты вдохновлялось, их любя.
Изображало ль ты царицу,
Или наяду, что из вод
Жемчужным островком встает,
Или сирену-чаровницу,
Или Помону, чьи черты
Дышали изобильем лета, —
Тобою шлюха в них воспета
Как воплощенье красоты.
Чтоб их создать, нагих, телесных
И полнокровных, кисть твоя
Цвела, под кожу их струя
Огонь оттенков неизвестных.
От них лучился жаркий свет,
И сквозь прозрачные вуали
Их груди пышные сияли,
Как плотских прелестей букет.
Вспотев от похоти, Сильваны
Вертелись вокруг них толпой,
То прячась в глубине лесной,
То выбегая на поляны.
Уставит этакий урод
Из темной чащи взор свой пылкий, —
И ну кривить в срамной ухмылке
Засаленный бесстыдством рот.
Им, кобелям, нужны дворняжки,
А те жеманятся пока,
И вздрогнув, как от холодка,
Могучие сжимают ляжки.
И все шальней к себе манят,
Кругля роскошный зад и бедра,
По белизне которых гордо
Течет златых волос каскад.
Зовут к потехе разудалой,
Велят, смеясь, на все дерзать,
Хоть первый поцелуй сорвать
С их губ не так легко, пожалуй.
II
О мастера, вы созидать
Умели с яростью багряной
И беззастенчивостью рьяной
Своих красавиц плоть и стать.
А деве бледной и нервозной
Не след у вас на полотне,
Подобно призрачной луне,
Мерцать в тоске своей хлорозной.
Не знала ваша кисть прикрас,
Уловок, хитростей, намеков
И ловко спрятанных пороков,
Что ценятся теперь у нас,
Венер, что бродят по панели,
Полузатворенных дверей,
И целомудренных грудей,
Корсажем скрытых еле-еле,
Сплетенной кое-как канвы,
Сплошных отплытий на Киферу,
Измен, истерик — и не в меру
Альковных сцен. — Не таковы
У ваших женщин были нравы,
Тех, что селились средь дубрав
Или, дворцы жильем избрав,
Купались в блеске древней славы.
Здоровой силы перевес
Был ясен в них без оговорки,
Когда свой блуд они на сворке
Вели с достоинством принцесс.
Перевод Б. Томашевского
Служанки белый хлеб готовят к воскресенью,
Все лучшее у них — мука и молоко…
Их локти голые в стремительном движенье,
И каплет пот в квашню — работать нелегко.
От спешки их тела как будто бы дымятся,
Вздымается волной в тугом корсаже грудь…
И теста рыхлый ком их кулаки стремятся
В упругие, как грудь, шары хлебов свернуть,
В пекарне углей блеск, багровый и угарный…
Служанки, на доске шары сложив попарно,
Швыряют в пасть печей плоть мягкую хлебов.
А языки огня, стараясь ввысь пробиться,
Как свора страшная огромных рыжих псов,
Рычат и рвутся к ним, чтоб в щеки злобно впиться.
Перевод Г. Шенгели
В сиянье царственном, что в заросли густой
Вонзает в сердце тьмы своих лучей иголки,
О девы, чьи тела сверкают наготой,
Вы — мира светлого прекрасные осколки.
Когда идете вы вдоль буксов золотых,
Согласно, весело переплетясь телами,
Ваш хоровод похож на ряд шпалер живых,
Чьи ветви гибкие отягчены плодами.
Когда в величии полуденных зыбей
Вдруг остановится одна из вас, то мнится:
Взнесен блестящий тирс из плоти и лучей,
Где пламенная гроздь ее волос клубится.
Когда, усталые, вы дремлете в тепле,
Во всем похожи вы на стаю барок, полных
Богатой жатвою, которую во мгле
Незримо пруд собрал на берегах безмолвных.
И каждый ваш порыв и жест в тени дерев
И пляски легкие, взметая роз потоки,
В себе несут миров ритмический напев
И всех вещей и дней живительные соки.
Ваш беломраморный, тончайший ваш костяк —
Как благородный взлет архитектуры стройной;
Душа из пламени и золота — маяк
Природы девственной, и сложной и спокойной.
Вы, с вашей нежностью и тишью без конца, —
Прекрасный сад, куда не досягают грозы;
Рассадник летних роз — горящие сердца,
И рдяные уста — бесчисленные розы.
Поймите же себя, величьте власть чудес!
Коль вы хотите знать, где пребывает ясность,
Уверуйте, что блеск и золото небес
Под вашим светлым лбом хранит тепло и страстность.
Весь мир сиянием и пламенем покрыт;
Как искры диадем, играющих камнями,
Все излучает свет, сверкает и горит,
И кажется, что мир наполнен только вами.
Перевод В. Брюсова
Ночью, в молчании черном, где тени бесшумные бродят, —
Стук костыля, деревянной ноги.
Это по лестнице времени всходят и сходят
Часы, это их шаги!
Вокруг устарелых эмблем и наивных узоров
Цифр под стеклом утомительный ряд.
О, луны угрюмых, пустых коридоров:
Часы и их взгляд!
Деревянный киоск роковых откровений,
Взвизги напилка, и стук молотков,
И младенческий лепет мгновений, —
Часы и их зов!
Гроба, что повешены всюду на стены,
Склепы цепей и скелетов стальных,
Где кости стучат, возвещая нам числа и смены…
Часы и весь ужас их!
Часы!
Неутомимы, бессонны,
Вы стучите ногами служанок в больших башмаках,
Вы скользите шагами больничных сиделок.
Напрасно вас молит мой голос смущенный.
Вы сдавили мой страх
Циркулем ваших безжалостных стрелок.
Перевод Г. Шенгели
Огромный светлый свод, бесплотный и пустой,
Стыл в звездном холоде — пустая бесконечность,
Столь недоступная для жалобы людской,—
И в зеркале его застыла зримо вечность.
Морозом скована серебряная даль,
Морозом скованы ветра, и тишь, и скалы,
И плоские поля; мороз дробит хрусталь
Просторов голубых, где звезд сияют жала.
Немотствуют леса, моря, и этот свод,
И ровный блеск его, недвижный и язвящий!
Никто не возмутит, никто не пресечет
Владычество снегов, покой вселенной спящей.
Недвижность мертвая. В провалах снежной тьмы
Зажат безмолвный мир тисками стали строгой, —
И в сердце страх живет пред царствием зимы,
Боязнь огромного и ледяного бога.